Es lebe unser geheimes Deutschland
Apr. 16th, 2007 10:36 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dna2Книжку прочел. Тайная Германия называется. О Клаусе Штауффенберге. Который с братьями входил в кружок поэта Стефана Георге, и именно это предопределило его поступок. Участники кружка чувствовали себя принадлежащими к другой, тайной Германии, Германии культуры, искусства и духа. Эти их взгляды проистекали из 19 века. И переведенная мною глава, считаю, одна из самых важных в понимании истории Германии, и даже России. Аналогии, что называется, напрашиваются сами собой.
****
****
Иоганн Вольфганг фон Гёте родился в 1749 году, на семь лет позже чем Фридрих Великий наследовал трон тогда ещё неоперившейся Пруссии. Он умер в 1832 году, на семнадцать лет позже Битвы при Ватерлоо, когда Пруссия вошла в число европейских "больших игроков" и уже побеждала Австрию в борьбе за "сердце и ум" Германии. Он не смог увидеть дела и людей, которые сформировали Германию и германцев в течении последних двух третей девятнадцатого века. Не смотря на это, его жизнь охватила критический и формующий период германской истории; и в продолжении большей части его жизни он смог произвести большое влияние на германские взгляды и мысли.
Как и Манн, столетие позже, Гёте числил себя развитым космополитичным "европейцем". И в тоже время, опять же как Манн, он четко осознавал себя отличным от остальных народов, германцем. Оба использовали своё понимание родства между Германией и миром для того, чтобы исследовать качества германского самоосознания и культурной самоидентификации и оба были одержимы природой "германской души". Для Гёте, "германская душа" была в большой степени нетронутой целиной, предназначенной для длительного возделывания.
Встретившись с возникновением германского национализма во время Освободительной Войны (война, связанная с изгнанием войск Наполеона из пределов Германии), Гёте был встревожен. Германский народ, решил он, не может быть доверен нести бремя политической ответственности. Он (народ) не был готов быть политически активным и такой инструмент как национализм, считал Гёте, будет легко использован во вред. Почему это должно случится? Частично, считал Гёте, потому, что немецкий народ, в отличие от других великих европейских народов, был сжат между другими нациями и эффективно заперт в своей стране. Их выход в Атлантику был ограничен, а Балтика была изъезженным вдоль и поперёк, изученным морем. А сейчас, интересовался Гёте, смогут ли германцы найти пространство, в которое они смогли бы расширяться, развернуть себя, достичь пределов? В каком направлении могут они надеяться испытать свой дух, выказать тот наследственный зуд в проверке себя, достижении пределов, завоевании новых доминионов? Для Германии, сжатой и запертой, какой она была, такой импульс, если перевести его в политические термины, должен был неминуемо привести к территориальной экспансии, а это чётко вело к военной агрессии.
Для Гёте не было ни одного места, в которое немецкий народ мог бы безопасно и на законных основаниях придти и расцвести в выражении своей культуры и духа. Германия, Гёте настаивал, была нацией не обычного политического смысла, но смысла культурного и духовного. Как наивысшее выражение таких принципов, германский народ может стать маяком для всего остального мира, оставив позади даже достижения Франции, считавшейся в то время ne plus ultra цивилизации. Но если же энергия германского народа будет превращена и пущена вместо этого в политическую реальность, то он может быть опасен. Если она будет преобразована в политическую реальность, ориентированную на дешёвый национализм, он будет ещё более опасен. А если этот национализм будет принят под защиту прусского милитаризма, результаты будут катастрофичными-возможно не немедленно, но абсолютно точно в течении следующего столетия.
Переведя это в современную терминологию, Гёте чувствовал, что германский национализм, особенно проросший сквозь прусский милитаризм, не сможет включить в себя весь спектр немецкого коллективного бессознательного-спектр, начинающийся в иррациональном и заканчивающийся в супер-рациональном. В любом случае, настаивал он, позвольте Германии и её народу вести мир за собой в философии, музыке, искусстве, в творческих достижениях, помогающих обслуживать и передавать чувства, дух, культуру. Позвольте рациональному и иррациональному взаимодействовать друг с другом, существовать совместно, быть в противоречии или достигать вершин в этих сферах. Позвольте Германии основать культурную и духовную империю, по подобию политической империи наполеоновской Франции; но, для её собственного блага, как и для блага всего остального цивилизованного мира, Германия не должна предпринимать попыток соревнования на арене политики и войны.
Франция под Наполеоном стремилась к европейскому, если не мировому, доминированию. Но Наполеон не был Гитлером, и его стремления были достаточно ограничены, оставались в рамках жестких легальных кодексов, с понятиями об ответственности и гуманности. Если Германия захочет развить в себе стремления к политическому доминированию, Гёте спрашивал, сможет ли она быть такой же выдержанной? Германцы, боялся он, будут не способны контролировать себя, удерживать и останавливать себя в нужный момент. Между тем, он видел энергию, выпущенную на волю в Освободительную Войну, и по количеству и напряжению сравнивал её с джином, выпущенным из бутылки-джином, облик которого слишком уж напоминал монстра Франкенштейна.
Глядя назад, конечно, можно поблагодорить Гёте за предвидение. Можно также понять, как его настойчивое продвижение духовного и культурного лидерства смогло стать опасным в союзе с социальными и политическими амбициями, дав фундамент для идеологии расового превосходства. В то время, однако, высказывания Гёте только завели многих образованных немцев в ловушку и взрастили лёгкую коллективную шизофрению.
В 1813 году, когда поднялась Освободительная Война и новая прусская армия возродилась как птица Феникс из пепла старой, Гёте был уже на шестьдесят четвертом году жизни. Уже больше 25 лет он был министром, членом Тайного Совета маленького графства Сакс-Веймар-Эйзенах, маленького государства, чуть больше чем сказочное королевство в детских книжках. Но Веймар был очень близок с королевством Пруссии, и авторитет и влияние Гёте простиралось гораздо дальше чем только на Веймар-они простирались на Пруссию, и дальше-на всю Германию. В результате он имел даже большее влияние на германское самосознание, чем даже Фридрих Великий шестьдесят лет назад.
Когда армии, собранные и ведомые Йорком и Гнейзенау вышли на поле брани, они обнаружили себя стоящими против не только французов, но и голоса Гёте--голоса оракула и полу-бога. С одной стороны, немцы были встречены грозным голосом своего коллективного "отца", предостерегающих их и предлагающим им своё идеализированное видение нации и людей, посвятивших себя культуре и духовности. С другой стороны, они были увлечены горячечной истерией войны и обещаниями военной славы, вновь открытой самоидентичности, националистичном самоосознании, основанном на доблести оружия, на пьянящей атмосфере братства и солидарности. Многие немцы, не только хорошо образованные, столкнулись с болезненным моральным выбором: неважно какую сторону они выберут, их будет преследовать вина и самобичевание за путь, который они не выбрали.
В конце концов здесь могло быть только одно решение. Голос Гёте потонул в милитаристической эйфории, заполнявшей страну; а для юной Германии того времени-поколения, к формированию которого он сам с гордость приложил руки,-он был заменён как модель для подражания на характеры типа Гнейзенау и Йорка. Юные немцы образца 1813 года больше не мечтали стать великими композиторами, поэтами или философами, но только великими солдатами, великими воинами. Достижения прусской армии в течении последних двух лет наполеоновстких войн, возможно были не такими великими, как поздние комментаторы будут утверждать, но достаточно яркими чтобы почувствовать гордость и поздравить самих себя. Равнодушие Гёте к этим вещам было озадачивающим, и часто оскорбительным. Некоторые обвинили его в предательстве. Даже его старые друзья и ученики были раздражены. Один, к примеру, прусский офицер, навестил его осенью 1813 года , вскоре после триумфально битвы при Лейпциге и обнаружил, что:
Ужаленный критиками, Гёте ответил, но в характерной ему высокомерной и амбициозной манере, которая конечно мало чем помогла в деле утихомиривания его критиков:
Больше чем что-либо другое, Гёте, казалось, был опечален тем, что он представлялся себе официальным воспитателем, довлеющми над германскими думами. Люди Германии казались ему непослушными и недисциплинированными детьми, не придающими никакого внимания советам их самоназначенного на эту должность но всеми принятого отца. Как продолжение такой позиции, он сам, в реальности, использовал все свои связи для того, чтобы быть уверенным что его собственный сын, Август, был освобожден от военной службы. Август, в результате, жестоко пострадал, выслушивая обвинения в фаворитизме, слабости и трусости. Реальность, посещавшая его в виде приятелей, носивших мундиры и сапоги со шпорами, привела его к алкоголизму и ранней смерти. За это, и за все остальное, Гёте никогда не простил немецкий народ. В течении остатка его жизни, он был помещен среди титанов мысли по всей Европе, но с тех пор его родство с Германией было в состоянии вооруженного нейтралитета.
Его наследство, напротив, было развито. В течении девятнадцатого столетия и в первой декаде двадцатого, германские артисты и мыслители повторно открывали идеал нации, с призванием не к территориальным или политическим амбициям, а к культуре и духовности. Среди самых первых проводников этого идеала был еврей Генрих Гейне (1797-1856). После Гёте и Гёльдерлина, Гейне был самый великий немецкий поэт 19 века. За годы, последовавшие после смерти Гёте, он был облачен в неофициальную мантию всегерманского барда своего предшественника . Даже больше чем Гёте, Гейне видел себя "гражданином мира"-это был он, кто отчеканил эту фразу-и провел большую часть жизни в изгнании. Как и Гёте, он посвятил себя проверке "германской души", и её родства западной культуре, западно цивилизации и христианству. И, как и Гёте, Гейне выпустил повторяющиеся предупреждения об опасности германского, и в особенности, прусского национализма.
В известной фразе, Гейне спорит с немецким мыслителем-демагогом, кто "будет ужасен потому, что он вступает в союз с примитивными силами природы, и может вызвать духов демонических сил древнего германского пантеизма". Такие фигуры, он предупреждает, пробудят "желания битвы, которые мы находим среди древних германцев, и которые сражаются не для того, чтобы разрушить, не для того чтобы победить, а просто для того, чтобы сражаться". Христианство-дорога в другую сторону от таких опасных импульсов, но очень нетвердая.
Налегая на разницу между миром сознания и миром политики, Гейне предупреждает остальную Европу:
****
Идеал Гёте- когда культурные и духовные достижения идут впереди политики и национализма-был продолжен Гейне и другими не только в Германии, но и в Австрии, в старой Габсбургской империи. Для большинства же Германии, и особенно для Пруссии, первый наркотический опыт был достаточным для привыкания и не было пути назад. По окончании войн с Наполеоном, прусская армия превратилась в самую большую и мощную военную машину к западу от российских границ, и, покрыв неудачи у Йены и Ауэрштадта такими победами как Лейпциг, она продолжила строить себя в духе времён Фридриха Великого. Но национализм в Германии перестал зависить исключительно от эмоционального подъема и инстинктивной солидарности, произведенного в стране войной. Теперьь он начал превращаться в рациональное чувство, покоящимся на респектабельном и привлекательном философском основании.
Когда Гёте впервые вступил на свою литературную стезю в 1770-х годах, его ближайшим другом и сподвижником был писатель, эстет и философ Иоганн Готфрид Гердер (1744-1803). Гердер взрастил в юном Гёте пантеистическую любовь и уважение к природе и её силам. Он открыл Гёте глаза на красоту, силу и глубину народных сказок, песен и баллад. Он превозносил Шекспира, Гомера и Оссиана и разработал концепцию, для которой создал термин "Volksgeist", обычно переводимый как "Дух народа". Для Гердера, история не была произвдным или развитием человеческого дела. Она была производным, манифестом деятельности космических принципов и законов. Они проявляли себя через душу народа в культуре и людях. "Дух народа" была как-бы коллективной душой и судьбой. Её родство с божественным было абсолютно таким же как и каждой индивидуальной души. Она являла собой соединительную связь, канал между Небом и Землёй. Через "дух народа" мистическая энергия VERTU, выбранная космосом судьба, предназначенная для определенной страны, территории, могла найти выражение в духе человека и затем вернуться в космос, тем самым замыкая кольцо и созидая, или способствуя, вселенской гармонии. Как выразил это Гердер, процесс напоминал мистический и спиритуальрный процесс фотосинтеза.
Каждый народ, согласно Гердеру, имеет свой уникальный и неповторимый "дух". Он не признавал превосходства "духа" одного народа над другой; для Гердера это было так же абсурдно, как признавать превосходство души одного человека над душой другого. Насколько Гердер понимал, "дух" одного народа была так же ценен как и дух любого другого. Каждый имел свои сильные и слабые стороны, свои опасности и достоинства, свои врожденные качества, и, если он и имел какие-то собственные предпочтения, то таким "духом" был для него "дух" Англии а не Германии. Вообще, концепция Гердера о "духе народа" была не так уж далека от того, что мы сейчас называем национальной идентичностью, коллективным бессознательным, за исключением того, что своей концепции он придавал сокровенный, мистический, божественный характер.
Но если Гердер не признавал превосходства германского "духа" то за него это сделали другие люди. Освободительная война дала им основание это сделать. Гердер был мертв к этому времени и не мог противится тому, что его идеи были преобразованы и модифицированы в угоду национализму, шовинизму и ксенофобии, неприятию ничего зарубежного. Когда это было сделано, концепция "Духа народа" смогла стать респектабельной основой для теории о расовом превосходстве. Несмотря на отстаивание универсальности культуры, он сам мог служить примером превосходства германской культуры. С национальным самомнением, выросшим из Освободительной войны, германская культура, как выражение германского "духа народа" вскоре была провозглашена превосходящей иные. И если, как настаива Гёте, германцы были народы с уникальными качествами в деле отображения или представления культуры и духа, то это тоже было записано как свидетельство превосходства.
Отсюда вырос культ "das Volk"- "Народ" в 19 веке и сложная Volkische идеология. "Das Volk" не означал "массы" народа в марксистском или социалистическом смысле, как и не признавал марксистского или социалистического деления на классы. Он провозглашал что-то совсем противоположное материализму Маркса и социалистов. Освободительная война позволила "das Volk" быть поставленным впереди как героическое коллективное сущее, благословенное космическими или божественными силами, предназначенное провести энергию народа, воплотить судьбу нации и сотрясти основы наполеоновской тирании. "Люди", составляющие "das Volk", таким образом, обладали множественными достоинствами, мистической составляющей, статусом, облаченным в священные одежды. В идее "das Volk" национализм получил религиозный пропуск и одобрение.
В отличие от городского пролетариата, призванного к воссоединению Марксом, "das Volk" был деревенским и глубоко укорененным в священную землю нации, с которой он был неразрывно связан "духом народа". Ландшафт, таким образом, становился жизненной частью в определении Народа, Человек же не рассматривался как победитель природы, также ему не приписывалось свойство познать смысл материи применяя инструменты разума; наоборот, он был прославляем как живущий в гармонии с природой, в единстве с её мистическими силами.
Другими словами, родство между "das Volk" и землёй вернулось к архаичному, атавистическому и дохристианскому симбиозу-языческой энергии вулканической лавы, которая, как предрупреждал Гейне, скрытно бурлила под хрупкой коркой германского общества и могла извергнуться в любой момент. Для последователе же "народной" идеологии эта энергия не была разрушительной, но была энергией движения, подтверждающей силу, выносливость и солидарность.
Что более важно, глубоко "укоренённая" натура "das Volk", символическая связь между людьми и землёй, делала "оторванность от корней" осуждаемой. Если укоренённость была достоинством, то отсутствие "корней" необходимо было рассматривать в отрицательном ключе, как показатель отсутствия гармонии, как что-то чуждое и искусственное, нарушающее мистический природный закон. "Неукоренённость" стало синонимом непоседливости, неугомонности и была обличаема как угроза народной стабильности. Иностранцы были одним из воплощений этой угрозы, мигрирующий городской пролетариат-другим. Сюда же попали и немецкие евреи, недавно обревшие равноправие и теперь процветавшие. В volkische идеологии еврей был воплощением "перекати-поля". Вечный Жид сразу приходил на ум как естественная противоположность "das Volk"-странник, чужак, незваный гость. Так была подготовлена почва для антисемитизма.
Встретившая кризис идентичности, похожий на германский и также в поиске самоопределения в посленаполеоновском мире, Россия развивалась по тому же пути. Сравнительно похожая версия "духа народа" была разработана и мистическая связь между людьми и землёй провозглашена. Была проявлена враждебность по отношению к иностранному и пресечены "чуждые" влияния, а уникальная национальная чистота, на этот раз славянская была обнаружена. Также в России были посеяны и семена антисемитизма. Германское движение, известное как пан-арийское имело и своё отражение в России, известного как панславизм. Также как и их друзья в Германии, последователи панславизма пропагандировали своеобразное расовое превосходство и приписывали своему народу "историческую миссию" мирового значения. Среди наиболее значимых проповедников панславизма были философ Владимир Соловьёв и, конечно, Фёдор Достоевский.
В Германии одним из первых главенствующих проповедников "народной" идеологии был Вильгельм Генрих Риель, чьи труды опубликованные между 1853 и 1863 гг. произвели большое влияние. Но Риель вскоре был затмён более значимыми кульрутрными феноменами. Здесь был, во-первых, Рихард Вагнер, который провозгласил себя пропагандистом панарианизма и чьи оперы часто концентрировались на volkische темах:-такие работы как Таннгейзер, и, конечно, Кольцо, подпитывались, в главном, от германских легенд, саг, фольклёра и языческих традиций.
Пропагандисты пан-арийства и народной идеологии с готовностью использовали и фигуры недавнего прошлого:-современники Гёте начала века и последователи германского романтизма, такие как Гердер, были постоянно поминаемы, хотя он сам бы с этим не согласился. Ещё одним посмертным рекрутом, который бы тоже отказался от такой роли, был великий романтический поэт и эссеист Фридрих фон Гарденберг (1772-1801), более известный под псевдонимом Новалис. Здесь же были известные филологи, ученые, антиквары и собиратели фольклёра, братья Якоб Людвиг и Вильгельм Карл Гримм, чья систематизированная коллекция народных сказок и легенд, опубликованная когда началась Освободительная война в 1812 и 1813 гг. остается по сей день великой работой своего рода. Как и Гердер, братья Гримм не выделяли "дух" народа ни над каким другим, но они оставили следующее высказывание: " внутреннее, невидимое, в сравнении с которым любая благородная душа должна покориться, выказывает себя в своем чистейшей, и наиболее отличной от остального, форме всеобщего, и это есть форма Народа". Это высказывание послужило поддержкой для более националистической и ксенофобской идеи Volkische идеологии в середине 19 века.
Дальнейшие произведения тоже были привлечены на "народную" службу. Одно из таких, к примеру:-"Прогулки по Бранденбургскому болоту", трехтомное собрание дорожных зарисовок, анекдотов, местных сказаний и исторических отражений, опубликованное между 1862 и 1882 годами Теодором Фонтане. Возможно, за исключением австрийца Адальберта Штифтера, Фонтане, пруссак с гугенотской родословной, он был величайшим германоязычным новеллистом 19 века-фигура, сравнимая с Тургеневым и Флобером. Будет трудно найти другого человека, более жарко протестовавшего против "народного" пантеизма, переходящего в презрительное равнодушие. Он сожалел о появлении национализма, чувствовал отвращение к милитаризму и презирал ксенофобию. Он осудил создание германской империи после Франко-прусской войны. Он практиковал и поддерживал терпимость городского космополита. Он гордился своими французскими корнями и даже произносил свою фамилию на французский манер. Не смотря на это, "Прогулки по Бранденбургскому болоту" стали библией volkische движения.
В дополнение к литературным светилам прошлого и настоящего, volkishe движение привлекло философскую поддержку крупных и уважаемых авторов, включая Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770-1831). Гегель был последователем германского романтизма, наряду с такими фигурами как Новалис, Шеллинг и Гельдерлин, и лично знал двоих последних. Он знал и Гёте, и не смотря на то, что они часто не соглашались, относились они друг к другу с большим взаимным уважением.
Гегель, возможно, наиболее знаменит сегодня как представитель диалектики, а точнее-диалектики истории, которая была взята на вооружение Карлом Марксом, но были и другие аспекты гегелевской мысли, которые были с готовностью заимствованы национализмом и volkische идеологией. Гейне предупреждал, что только христианство, "талисман Креста" стоит между цивилизацией и атавистическим германским варварством. Гегель, напротив, был враждебен к христианству, которое он описывал как "продукт чуждой расы, не находящийся в гармонии с германской душой". Он написал жизнь Иисуса, которого представил не более чем учителя моральных норм. Но что более всего привлекло в Гегеле поборников идеологии пан-арийства, было его учение о ходе истории. Его теория имела много общего с концепцией Гердера о Духе народа. Для Гегеля, история была воплощением метафизических принципов, самопроявление духа-или, более специфически, того, что Гегель называл Абсолютным Духом. Личности, творившие историю: Александр, Цезарь, Фридрих Великий и Наполеон-были орудиями Абсолютного Духа, который работая и проявляя себя в истории, является высшим и окончательным судьёй, находясь над и переступая пределы любых человеческих систем этики и морали. Согласно Гегелю, реальная судьба каждой нации состоит из её свершений. Другими словами, не существует морали за исключением морали победителя. Таким образом "если одна нация победила и захватила другую...это действо уже оправдано самим своим успехом". В любой исторический момент, говорит далее Гегель, существует только один доминирующий народ, народ который отражает в себе работу Абсолютного Духа и являет собой его орудие. Этот народ будет иметь быстрый взлет и затем падение. Народом, предназначенным для взлета в его время, полагал Гегель, являются германцы.
Гегель пошёл дальше. Он связал конкретное сообщество людей:-народ, с абстрактной концепцией государства и далее-с национализмом. Государство по Гегелю, не было абстрактной структурой, нависавшей над народом, находящимся внутри его. Оно было, скорее, символом народа, продуктом его коллективной воли и духа. Каждый Дух Народа или Дух Нации, был определённой фазой, моментом жизни Абсолютного Духа. И поскольку Государство отражает в себе Абсолютный Дух, оно имеет приоритеты, обычно зарезервированные за божественным. Государство, таким образом, ставит свои интересы над интересами индивидуума. Настоящая свобода существует только тогда, когда мечты и действия индивидуума находятся в гармонии с такими же приоритетами Государства, и цели государства должны превалировать над целями индивидуума, если между ними наблюдается противоречие. В результате, Гегель обожествил Государство. Он даже назвал его однажды "этот действительный Бог"-другими словами, как единственно верное воплощение божественных принципов в реальном мире явлений.
На этой основе Гегель также оправдывал войну как высшего судию в спорах между странами, возникающими из-за нарушения договорённостей и международного права. Война, в таком случае, рациональна и необходима, она значит что Абсолютный Дух проявил свою волю в истории. Из этого Гегель смог вывести, что война:
Легко увидеть, что Гегель мог быть легко использован в качестве усиления национализма, родившегося из Освободительной войны и развившегося в volkische движение. Он предложил один из главных компонентов в ядовитый коктейль, которым в дальнейшем национал-социализм будет поить людей.
Но среди ингридиентов были и такие, которые не так легко смешивались друг с другом. Противоречия появлялись то там, то здесь. Volkische идеология была деревенской по своей ориентации и черпала своё вдохновение в прошлом. Она была враждебна индустриализации, которая была необходима для машины войны, вскоре спаявшей Германию в единое имперское пространство. Когда индустриализация принесла победы над Данией, Австрией и Францией, Volkische идеология ухитрилась принять и её тоже.
На пороге Освободительной войны, идеал Гёте и Гейне-нация, посвятившая себя культуре и духовному, был опасно пренебрегаем. Это было только одно предназначение из двух, боровшихся за ум и сердце Германии. Другое предназначение было основано на национализме, милитаризме, volkische идеологии и панарианизме, провозглашении политического единства и гегелевского культа государства. После войн эпохи Бисмарка это и было то, последнее значение, взметнувшееся триумфально, по крайней мере при взгляде со стороны. С прусскими победами над Данией, Австрий, и особенно, Францией борьба за германские сердца и умы закончилась, по крайней мере в сфере политики. Новая германская империя-Второй Рейх-была основана, и монстр, которого так боялись Гёте, Гейне и другие, появился на свет.
****
Однако, прусский государственный аппарат новой империи был только наружной структурой, покрывавшей собой гораздо более разнородное и разнотипное, чем представлял его фасад. Внутри этой структуры всё ещё существовал кризис самоидентификации. Многие немцы чувствовали себя больше Баварцами, Швабцами, Ганноверцами или Саксонцами, чем Германцами. Также было глубоко разделение между протестантским севером и католическим югом, продолжавшим смотреть на Вену как на свою настоящую столицу в отличие от Берлина. И идеал Гёте о нации, посвятившей себя культуре и духу был жив и пропагандировался такими литературными именами как Фонтане, Теодор Шторм, Вильгельм Раабе и особенно швабом Эдуардом Морике, которого Стефан Георг и братья Штауффенберги ценили почти наравне с Герденлином.
Для внешних наблюдателей, так же как и для самих немцев, единое самосознание и национальная идентичность оставалась вещью трудноуловимой и ускользающей. По результатам франко-прусской войны было легко представить Германию в каске с остриём cверху, но развитие на юге происходило в противоположную сторону от этого образа. Пока Бисмарк занимался войной на севере, Людвиг II, король Баварии, поддерживал искусства. Представляемый как дурачок, и, возможно, душевнобольной, Людвиг, несмотря на это, с великим энтузиазмом поддерживал Гётевский идеал нации, посвятившей себя культуре и искусству. Пока Пруссия обустраивала себя сталеплавильными заводами и фабриками по производству вооружений, Бавария расцветала своими сказочными замками и волшебными гротами, и главным храмом высокой Kultur в Байрайте. Под патронажем баварского короля, Kultur стала, по праву, официальной государственной религией, вагнеровские оперы получили статус религиозных праздников и Байрайт стал центром паломничества. В то время было нередкостью для образованных европейцев называть себя вагнеровцами, точно также, как их далёкие предки называли себя христианами. Kultur стал верой. Во Франции это приняло форму l'art pour l'art, искусство ради искусства, но главной фокусирующей точкой всего этого был Вагнер и Байрайт. И не смотря на вагнеровский собственный панарианистическое направление, его искусство рассматривалось в то время не как воплощение германского величия, а как выражение культуры и духовности.
Рассматривая контрастирующие ценности Пруссии и Баварии, вопрос:-"Что значит быть настоящим германцем?",-оставался открытым. Что выражало собой более аккуратно образ "настоящей Германии"? Был это материальный прогресс постоянно возрастающей индустриализации Пруссии, с её культом железа и крови, стратегически организованной железнодорожной системой, с её артиллерией по последнему слову техники и великолепной и эффективной военной машиной? Или это была духовная и культурная Мекка Баварии с её строгим культом религиозно-эстетического восторга, её одержимостью духом, её провозглашении в искусстве священного и сверхестественного начала? Ни сторонние наблюдатели, ни сами немцы не были уверены, и даже таинственная смерть Людвига, возможно от рук агентов Бисмарка, не помогла разрешить эту дилемму.
Это правда, что музыка Вагнера, с таким жаром поддерживаемая Людвигом, содержала в себе многие элементы, позже включённые в идеи Гитлера и национал-социализма. Но Людвиг не мог себе представить эти идеи будут переведены в политику, как и сам Вагнер, не смотря на его пан-арийство. Конечно, это не поможет ему быть посмертно обвиненным в грехах, как и философу Фридриху Ницше. Хотя Ницше тоже отвергал политику, особенно в такой форме как национализм. Ницшеанский "сверхчеловек" вряд ли был политической фигурой, и превращения и трансформации, представленные с его помощью, были в области духа и самоосознания, а не в области политических институтов и географических пределов. Для Ницше, как и для Гёте, превращение имело важнейшее значение, но ницшеанская концепция превращения, как и у Гёте, не имела ничего общего с бюрократией или механизмами гегельянского государства.
Как и Манн, столетие позже, Гёте числил себя развитым космополитичным "европейцем". И в тоже время, опять же как Манн, он четко осознавал себя отличным от остальных народов, германцем. Оба использовали своё понимание родства между Германией и миром для того, чтобы исследовать качества германского самоосознания и культурной самоидентификации и оба были одержимы природой "германской души". Для Гёте, "германская душа" была в большой степени нетронутой целиной, предназначенной для длительного возделывания.
Встретившись с возникновением германского национализма во время Освободительной Войны (война, связанная с изгнанием войск Наполеона из пределов Германии), Гёте был встревожен. Германский народ, решил он, не может быть доверен нести бремя политической ответственности. Он (народ) не был готов быть политически активным и такой инструмент как национализм, считал Гёте, будет легко использован во вред. Почему это должно случится? Частично, считал Гёте, потому, что немецкий народ, в отличие от других великих европейских народов, был сжат между другими нациями и эффективно заперт в своей стране. Их выход в Атлантику был ограничен, а Балтика была изъезженным вдоль и поперёк, изученным морем. А сейчас, интересовался Гёте, смогут ли германцы найти пространство, в которое они смогли бы расширяться, развернуть себя, достичь пределов? В каком направлении могут они надеяться испытать свой дух, выказать тот наследственный зуд в проверке себя, достижении пределов, завоевании новых доминионов? Для Германии, сжатой и запертой, какой она была, такой импульс, если перевести его в политические термины, должен был неминуемо привести к территориальной экспансии, а это чётко вело к военной агрессии.
Для Гёте не было ни одного места, в которое немецкий народ мог бы безопасно и на законных основаниях придти и расцвести в выражении своей культуры и духа. Германия, Гёте настаивал, была нацией не обычного политического смысла, но смысла культурного и духовного. Как наивысшее выражение таких принципов, германский народ может стать маяком для всего остального мира, оставив позади даже достижения Франции, считавшейся в то время ne plus ultra цивилизации. Но если же энергия германского народа будет превращена и пущена вместо этого в политическую реальность, то он может быть опасен. Если она будет преобразована в политическую реальность, ориентированную на дешёвый национализм, он будет ещё более опасен. А если этот национализм будет принят под защиту прусского милитаризма, результаты будут катастрофичными-возможно не немедленно, но абсолютно точно в течении следующего столетия.
Переведя это в современную терминологию, Гёте чувствовал, что германский национализм, особенно проросший сквозь прусский милитаризм, не сможет включить в себя весь спектр немецкого коллективного бессознательного-спектр, начинающийся в иррациональном и заканчивающийся в супер-рациональном. В любом случае, настаивал он, позвольте Германии и её народу вести мир за собой в философии, музыке, искусстве, в творческих достижениях, помогающих обслуживать и передавать чувства, дух, культуру. Позвольте рациональному и иррациональному взаимодействовать друг с другом, существовать совместно, быть в противоречии или достигать вершин в этих сферах. Позвольте Германии основать культурную и духовную империю, по подобию политической империи наполеоновской Франции; но, для её собственного блага, как и для блага всего остального цивилизованного мира, Германия не должна предпринимать попыток соревнования на арене политики и войны.
Франция под Наполеоном стремилась к европейскому, если не мировому, доминированию. Но Наполеон не был Гитлером, и его стремления были достаточно ограничены, оставались в рамках жестких легальных кодексов, с понятиями об ответственности и гуманности. Если Германия захочет развить в себе стремления к политическому доминированию, Гёте спрашивал, сможет ли она быть такой же выдержанной? Германцы, боялся он, будут не способны контролировать себя, удерживать и останавливать себя в нужный момент. Между тем, он видел энергию, выпущенную на волю в Освободительную Войну, и по количеству и напряжению сравнивал её с джином, выпущенным из бутылки-джином, облик которого слишком уж напоминал монстра Франкенштейна.
Глядя назад, конечно, можно поблагодорить Гёте за предвидение. Можно также понять, как его настойчивое продвижение духовного и культурного лидерства смогло стать опасным в союзе с социальными и политическими амбициями, дав фундамент для идеологии расового превосходства. В то время, однако, высказывания Гёте только завели многих образованных немцев в ловушку и взрастили лёгкую коллективную шизофрению.
В 1813 году, когда поднялась Освободительная Война и новая прусская армия возродилась как птица Феникс из пепла старой, Гёте был уже на шестьдесят четвертом году жизни. Уже больше 25 лет он был министром, членом Тайного Совета маленького графства Сакс-Веймар-Эйзенах, маленького государства, чуть больше чем сказочное королевство в детских книжках. Но Веймар был очень близок с королевством Пруссии, и авторитет и влияние Гёте простиралось гораздо дальше чем только на Веймар-они простирались на Пруссию, и дальше-на всю Германию. В результате он имел даже большее влияние на германское самосознание, чем даже Фридрих Великий шестьдесят лет назад.
Когда армии, собранные и ведомые Йорком и Гнейзенау вышли на поле брани, они обнаружили себя стоящими против не только французов, но и голоса Гёте--голоса оракула и полу-бога. С одной стороны, немцы были встречены грозным голосом своего коллективного "отца", предостерегающих их и предлагающим им своё идеализированное видение нации и людей, посвятивших себя культуре и духовности. С другой стороны, они были увлечены горячечной истерией войны и обещаниями военной славы, вновь открытой самоидентичности, националистичном самоосознании, основанном на доблести оружия, на пьянящей атмосфере братства и солидарности. Многие немцы, не только хорошо образованные, столкнулись с болезненным моральным выбором: неважно какую сторону они выберут, их будет преследовать вина и самобичевание за путь, который они не выбрали.
В конце концов здесь могло быть только одно решение. Голос Гёте потонул в милитаристической эйфории, заполнявшей страну; а для юной Германии того времени-поколения, к формированию которого он сам с гордость приложил руки,-он был заменён как модель для подражания на характеры типа Гнейзенау и Йорка. Юные немцы образца 1813 года больше не мечтали стать великими композиторами, поэтами или философами, но только великими солдатами, великими воинами. Достижения прусской армии в течении последних двух лет наполеоновстких войн, возможно были не такими великими, как поздние комментаторы будут утверждать, но достаточно яркими чтобы почувствовать гордость и поздравить самих себя. Равнодушие Гёте к этим вещам было озадачивающим, и часто оскорбительным. Некоторые обвинили его в предательстве. Даже его старые друзья и ученики были раздражены. Один, к примеру, прусский офицер, навестил его осенью 1813 года , вскоре после триумфально битвы при Лейпциге и обнаружил, что:
здесь была, правда, одна вещь, которая не показалась мне великой в Гёте, и это было полное отсутствие его патриотического энтузиазма по поводу наших последних замечательных побед и выдворения Наполеона из Германии. В этих вопросах он сохранял весьма холодное и критическое отношение, и даже высказал несколько похвальных фраз в адрес многих ярких качеств императора Наполеона.
Ужаленный критиками, Гёте ответил, но в характерной ему высокомерной и амбициозной манере, которая конечно мало чем помогла в деле утихомиривания его критиков:
Не думайте даже на минуту, что я глух к великим идеям, как например свобода, нация, отечество. Нет, мы несём эти идею внутри нас, они-часть нашей природы, и ни один человек не может разделить себя и их . Более того, я глубоко заинтересован в Германии. Я часто с горечью думаю о германском народе, таком ценном, что касается каждого человека в отдельности и таком жалком, как нации вообще.
Больше чем что-либо другое, Гёте, казалось, был опечален тем, что он представлялся себе официальным воспитателем, довлеющми над германскими думами. Люди Германии казались ему непослушными и недисциплинированными детьми, не придающими никакого внимания советам их самоназначенного на эту должность но всеми принятого отца. Как продолжение такой позиции, он сам, в реальности, использовал все свои связи для того, чтобы быть уверенным что его собственный сын, Август, был освобожден от военной службы. Август, в результате, жестоко пострадал, выслушивая обвинения в фаворитизме, слабости и трусости. Реальность, посещавшая его в виде приятелей, носивших мундиры и сапоги со шпорами, привела его к алкоголизму и ранней смерти. За это, и за все остальное, Гёте никогда не простил немецкий народ. В течении остатка его жизни, он был помещен среди титанов мысли по всей Европе, но с тех пор его родство с Германией было в состоянии вооруженного нейтралитета.
Его наследство, напротив, было развито. В течении девятнадцатого столетия и в первой декаде двадцатого, германские артисты и мыслители повторно открывали идеал нации, с призванием не к территориальным или политическим амбициям, а к культуре и духовности. Среди самых первых проводников этого идеала был еврей Генрих Гейне (1797-1856). После Гёте и Гёльдерлина, Гейне был самый великий немецкий поэт 19 века. За годы, последовавшие после смерти Гёте, он был облачен в неофициальную мантию всегерманского барда своего предшественника . Даже больше чем Гёте, Гейне видел себя "гражданином мира"-это был он, кто отчеканил эту фразу-и провел большую часть жизни в изгнании. Как и Гёте, он посвятил себя проверке "германской души", и её родства западной культуре, западно цивилизации и христианству. И, как и Гёте, Гейне выпустил повторяющиеся предупреждения об опасности германского, и в особенности, прусского национализма.
В известной фразе, Гейне спорит с немецким мыслителем-демагогом, кто "будет ужасен потому, что он вступает в союз с примитивными силами природы, и может вызвать духов демонических сил древнего германского пантеизма". Такие фигуры, он предупреждает, пробудят "желания битвы, которые мы находим среди древних германцев, и которые сражаются не для того, чтобы разрушить, не для того чтобы победить, а просто для того, чтобы сражаться". Христианство-дорога в другую сторону от таких опасных импульсов, но очень нетвердая.
"Христианство-в наиболее лучших своих образцах, сняло до определенного предела это брутальное германское желание битвы, но не уничтожило его, и когда, в один день, этот связывающий талисман-крест падет, разлетевшись на кусочки, жестокость старых воинов взорвется опять с безумием берсерков, о которых северные сказания так много говорят. Это талисман сейчас гниёт, и придет день, когда он полностью разложиться. Старые каменные боги восстанут тогда из забытых руин и смахнут пыль столетий со своих глаз, и Тор вспрыгнет с его могучим молотом и обрушит его на готические соборы".
Налегая на разницу между миром сознания и миром политики, Гейне предупреждает остальную Европу:
"не ухмыляйтесь на провидца, кто ожидает в реальном мире такую же революцию, которая происходит в интеллектуальном мире. Мысль опережает дело как молния опережает гром. Германский гром, конечно, только германский: он не быстр, и погромыхивая движется достаточно медленно. Однако придет день, когда вы услышите треск какой никогда не слышали в истории мира, и вы узнаете, что германский гром наконец достиг точки кульминации... Пьеса будет разыграна в Германии, по сравнению с которой Французская революция будет выглядеть невинной идиллией...
****
Идеал Гёте- когда культурные и духовные достижения идут впереди политики и национализма-был продолжен Гейне и другими не только в Германии, но и в Австрии, в старой Габсбургской империи. Для большинства же Германии, и особенно для Пруссии, первый наркотический опыт был достаточным для привыкания и не было пути назад. По окончании войн с Наполеоном, прусская армия превратилась в самую большую и мощную военную машину к западу от российских границ, и, покрыв неудачи у Йены и Ауэрштадта такими победами как Лейпциг, она продолжила строить себя в духе времён Фридриха Великого. Но национализм в Германии перестал зависить исключительно от эмоционального подъема и инстинктивной солидарности, произведенного в стране войной. Теперьь он начал превращаться в рациональное чувство, покоящимся на респектабельном и привлекательном философском основании.
Когда Гёте впервые вступил на свою литературную стезю в 1770-х годах, его ближайшим другом и сподвижником был писатель, эстет и философ Иоганн Готфрид Гердер (1744-1803). Гердер взрастил в юном Гёте пантеистическую любовь и уважение к природе и её силам. Он открыл Гёте глаза на красоту, силу и глубину народных сказок, песен и баллад. Он превозносил Шекспира, Гомера и Оссиана и разработал концепцию, для которой создал термин "Volksgeist", обычно переводимый как "Дух народа". Для Гердера, история не была произвдным или развитием человеческого дела. Она была производным, манифестом деятельности космических принципов и законов. Они проявляли себя через душу народа в культуре и людях. "Дух народа" была как-бы коллективной душой и судьбой. Её родство с божественным было абсолютно таким же как и каждой индивидуальной души. Она являла собой соединительную связь, канал между Небом и Землёй. Через "дух народа" мистическая энергия VERTU, выбранная космосом судьба, предназначенная для определенной страны, территории, могла найти выражение в духе человека и затем вернуться в космос, тем самым замыкая кольцо и созидая, или способствуя, вселенской гармонии. Как выразил это Гердер, процесс напоминал мистический и спиритуальрный процесс фотосинтеза.
Каждый народ, согласно Гердеру, имеет свой уникальный и неповторимый "дух". Он не признавал превосходства "духа" одного народа над другой; для Гердера это было так же абсурдно, как признавать превосходство души одного человека над душой другого. Насколько Гердер понимал, "дух" одного народа была так же ценен как и дух любого другого. Каждый имел свои сильные и слабые стороны, свои опасности и достоинства, свои врожденные качества, и, если он и имел какие-то собственные предпочтения, то таким "духом" был для него "дух" Англии а не Германии. Вообще, концепция Гердера о "духе народа" была не так уж далека от того, что мы сейчас называем национальной идентичностью, коллективным бессознательным, за исключением того, что своей концепции он придавал сокровенный, мистический, божественный характер.
Но если Гердер не признавал превосходства германского "духа" то за него это сделали другие люди. Освободительная война дала им основание это сделать. Гердер был мертв к этому времени и не мог противится тому, что его идеи были преобразованы и модифицированы в угоду национализму, шовинизму и ксенофобии, неприятию ничего зарубежного. Когда это было сделано, концепция "Духа народа" смогла стать респектабельной основой для теории о расовом превосходстве. Несмотря на отстаивание универсальности культуры, он сам мог служить примером превосходства германской культуры. С национальным самомнением, выросшим из Освободительной войны, германская культура, как выражение германского "духа народа" вскоре была провозглашена превосходящей иные. И если, как настаива Гёте, германцы были народы с уникальными качествами в деле отображения или представления культуры и духа, то это тоже было записано как свидетельство превосходства.
Отсюда вырос культ "das Volk"- "Народ" в 19 веке и сложная Volkische идеология. "Das Volk" не означал "массы" народа в марксистском или социалистическом смысле, как и не признавал марксистского или социалистического деления на классы. Он провозглашал что-то совсем противоположное материализму Маркса и социалистов. Освободительная война позволила "das Volk" быть поставленным впереди как героическое коллективное сущее, благословенное космическими или божественными силами, предназначенное провести энергию народа, воплотить судьбу нации и сотрясти основы наполеоновской тирании. "Люди", составляющие "das Volk", таким образом, обладали множественными достоинствами, мистической составляющей, статусом, облаченным в священные одежды. В идее "das Volk" национализм получил религиозный пропуск и одобрение.
идеализированный и интуитивный, "das Volk" символизировал желанное единство за гранями обычной реальности. "das Volk" представил более удобный сосуд для жизненной энергии, струившейся из космоса. Такие мысли позволили "das Volk" стать посредником между человеком и высшей реальностью.
В отличие от городского пролетариата, призванного к воссоединению Марксом, "das Volk" был деревенским и глубоко укорененным в священную землю нации, с которой он был неразрывно связан "духом народа". Ландшафт, таким образом, становился жизненной частью в определении Народа, Человек же не рассматривался как победитель природы, также ему не приписывалось свойство познать смысл материи применяя инструменты разума; наоборот, он был прославляем как живущий в гармонии с природой, в единстве с её мистическими силами.
Другими словами, родство между "das Volk" и землёй вернулось к архаичному, атавистическому и дохристианскому симбиозу-языческой энергии вулканической лавы, которая, как предрупреждал Гейне, скрытно бурлила под хрупкой коркой германского общества и могла извергнуться в любой момент. Для последователе же "народной" идеологии эта энергия не была разрушительной, но была энергией движения, подтверждающей силу, выносливость и солидарность.
Что более важно, глубоко "укоренённая" натура "das Volk", символическая связь между людьми и землёй, делала "оторванность от корней" осуждаемой. Если укоренённость была достоинством, то отсутствие "корней" необходимо было рассматривать в отрицательном ключе, как показатель отсутствия гармонии, как что-то чуждое и искусственное, нарушающее мистический природный закон. "Неукоренённость" стало синонимом непоседливости, неугомонности и была обличаема как угроза народной стабильности. Иностранцы были одним из воплощений этой угрозы, мигрирующий городской пролетариат-другим. Сюда же попали и немецкие евреи, недавно обревшие равноправие и теперь процветавшие. В volkische идеологии еврей был воплощением "перекати-поля". Вечный Жид сразу приходил на ум как естественная противоположность "das Volk"-странник, чужак, незваный гость. Так была подготовлена почва для антисемитизма.
Встретившая кризис идентичности, похожий на германский и также в поиске самоопределения в посленаполеоновском мире, Россия развивалась по тому же пути. Сравнительно похожая версия "духа народа" была разработана и мистическая связь между людьми и землёй провозглашена. Была проявлена враждебность по отношению к иностранному и пресечены "чуждые" влияния, а уникальная национальная чистота, на этот раз славянская была обнаружена. Также в России были посеяны и семена антисемитизма. Германское движение, известное как пан-арийское имело и своё отражение в России, известного как панславизм. Также как и их друзья в Германии, последователи панславизма пропагандировали своеобразное расовое превосходство и приписывали своему народу "историческую миссию" мирового значения. Среди наиболее значимых проповедников панславизма были философ Владимир Соловьёв и, конечно, Фёдор Достоевский.
В Германии одним из первых главенствующих проповедников "народной" идеологии был Вильгельм Генрих Риель, чьи труды опубликованные между 1853 и 1863 гг. произвели большое влияние. Но Риель вскоре был затмён более значимыми кульрутрными феноменами. Здесь был, во-первых, Рихард Вагнер, который провозгласил себя пропагандистом панарианизма и чьи оперы часто концентрировались на volkische темах:-такие работы как Таннгейзер, и, конечно, Кольцо, подпитывались, в главном, от германских легенд, саг, фольклёра и языческих традиций.
Пропагандисты пан-арийства и народной идеологии с готовностью использовали и фигуры недавнего прошлого:-современники Гёте начала века и последователи германского романтизма, такие как Гердер, были постоянно поминаемы, хотя он сам бы с этим не согласился. Ещё одним посмертным рекрутом, который бы тоже отказался от такой роли, был великий романтический поэт и эссеист Фридрих фон Гарденберг (1772-1801), более известный под псевдонимом Новалис. Здесь же были известные филологи, ученые, антиквары и собиратели фольклёра, братья Якоб Людвиг и Вильгельм Карл Гримм, чья систематизированная коллекция народных сказок и легенд, опубликованная когда началась Освободительная война в 1812 и 1813 гг. остается по сей день великой работой своего рода. Как и Гердер, братья Гримм не выделяли "дух" народа ни над каким другим, но они оставили следующее высказывание: " внутреннее, невидимое, в сравнении с которым любая благородная душа должна покориться, выказывает себя в своем чистейшей, и наиболее отличной от остального, форме всеобщего, и это есть форма Народа". Это высказывание послужило поддержкой для более националистической и ксенофобской идеи Volkische идеологии в середине 19 века.
Дальнейшие произведения тоже были привлечены на "народную" службу. Одно из таких, к примеру:-"Прогулки по Бранденбургскому болоту", трехтомное собрание дорожных зарисовок, анекдотов, местных сказаний и исторических отражений, опубликованное между 1862 и 1882 годами Теодором Фонтане. Возможно, за исключением австрийца Адальберта Штифтера, Фонтане, пруссак с гугенотской родословной, он был величайшим германоязычным новеллистом 19 века-фигура, сравнимая с Тургеневым и Флобером. Будет трудно найти другого человека, более жарко протестовавшего против "народного" пантеизма, переходящего в презрительное равнодушие. Он сожалел о появлении национализма, чувствовал отвращение к милитаризму и презирал ксенофобию. Он осудил создание германской империи после Франко-прусской войны. Он практиковал и поддерживал терпимость городского космополита. Он гордился своими французскими корнями и даже произносил свою фамилию на французский манер. Не смотря на это, "Прогулки по Бранденбургскому болоту" стали библией volkische движения.
В дополнение к литературным светилам прошлого и настоящего, volkishe движение привлекло философскую поддержку крупных и уважаемых авторов, включая Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770-1831). Гегель был последователем германского романтизма, наряду с такими фигурами как Новалис, Шеллинг и Гельдерлин, и лично знал двоих последних. Он знал и Гёте, и не смотря на то, что они часто не соглашались, относились они друг к другу с большим взаимным уважением.
Гегель, возможно, наиболее знаменит сегодня как представитель диалектики, а точнее-диалектики истории, которая была взята на вооружение Карлом Марксом, но были и другие аспекты гегелевской мысли, которые были с готовностью заимствованы национализмом и volkische идеологией. Гейне предупреждал, что только христианство, "талисман Креста" стоит между цивилизацией и атавистическим германским варварством. Гегель, напротив, был враждебен к христианству, которое он описывал как "продукт чуждой расы, не находящийся в гармонии с германской душой". Он написал жизнь Иисуса, которого представил не более чем учителя моральных норм. Но что более всего привлекло в Гегеле поборников идеологии пан-арийства, было его учение о ходе истории. Его теория имела много общего с концепцией Гердера о Духе народа. Для Гегеля, история была воплощением метафизических принципов, самопроявление духа-или, более специфически, того, что Гегель называл Абсолютным Духом. Личности, творившие историю: Александр, Цезарь, Фридрих Великий и Наполеон-были орудиями Абсолютного Духа, который работая и проявляя себя в истории, является высшим и окончательным судьёй, находясь над и переступая пределы любых человеческих систем этики и морали. Согласно Гегелю, реальная судьба каждой нации состоит из её свершений. Другими словами, не существует морали за исключением морали победителя. Таким образом "если одна нация победила и захватила другую...это действо уже оправдано самим своим успехом". В любой исторический момент, говорит далее Гегель, существует только один доминирующий народ, народ который отражает в себе работу Абсолютного Духа и являет собой его орудие. Этот народ будет иметь быстрый взлет и затем падение. Народом, предназначенным для взлета в его время, полагал Гегель, являются германцы.
Гегель пошёл дальше. Он связал конкретное сообщество людей:-народ, с абстрактной концепцией государства и далее-с национализмом. Государство по Гегелю, не было абстрактной структурой, нависавшей над народом, находящимся внутри его. Оно было, скорее, символом народа, продуктом его коллективной воли и духа. Каждый Дух Народа или Дух Нации, был определённой фазой, моментом жизни Абсолютного Духа. И поскольку Государство отражает в себе Абсолютный Дух, оно имеет приоритеты, обычно зарезервированные за божественным. Государство, таким образом, ставит свои интересы над интересами индивидуума. Настоящая свобода существует только тогда, когда мечты и действия индивидуума находятся в гармонии с такими же приоритетами Государства, и цели государства должны превалировать над целями индивидуума, если между ними наблюдается противоречие. В результате, Гегель обожествил Государство. Он даже назвал его однажды "этот действительный Бог"-другими словами, как единственно верное воплощение божественных принципов в реальном мире явлений.
На этой основе Гегель также оправдывал войну как высшего судию в спорах между странами, возникающими из-за нарушения договорённостей и международного права. Война, в таком случае, рациональна и необходима, она значит что Абсолютный Дух проявил свою волю в истории. Из этого Гегель смог вывести, что война:
"в главном значит , что Дух народа получает новую энергию а разлагающийся политический организм сметается с дороги и уступает место более энергичному проявлению Духа"
Легко увидеть, что Гегель мог быть легко использован в качестве усиления национализма, родившегося из Освободительной войны и развившегося в volkische движение. Он предложил один из главных компонентов в ядовитый коктейль, которым в дальнейшем национал-социализм будет поить людей.
Но среди ингридиентов были и такие, которые не так легко смешивались друг с другом. Противоречия появлялись то там, то здесь. Volkische идеология была деревенской по своей ориентации и черпала своё вдохновение в прошлом. Она была враждебна индустриализации, которая была необходима для машины войны, вскоре спаявшей Германию в единое имперское пространство. Когда индустриализация принесла победы над Данией, Австрией и Францией, Volkische идеология ухитрилась принять и её тоже.
На пороге Освободительной войны, идеал Гёте и Гейне-нация, посвятившая себя культуре и духовному, был опасно пренебрегаем. Это было только одно предназначение из двух, боровшихся за ум и сердце Германии. Другое предназначение было основано на национализме, милитаризме, volkische идеологии и панарианизме, провозглашении политического единства и гегелевского культа государства. После войн эпохи Бисмарка это и было то, последнее значение, взметнувшееся триумфально, по крайней мере при взгляде со стороны. С прусскими победами над Данией, Австрий, и особенно, Францией борьба за германские сердца и умы закончилась, по крайней мере в сфере политики. Новая германская империя-Второй Рейх-была основана, и монстр, которого так боялись Гёте, Гейне и другие, появился на свет.
****
Однако, прусский государственный аппарат новой империи был только наружной структурой, покрывавшей собой гораздо более разнородное и разнотипное, чем представлял его фасад. Внутри этой структуры всё ещё существовал кризис самоидентификации. Многие немцы чувствовали себя больше Баварцами, Швабцами, Ганноверцами или Саксонцами, чем Германцами. Также было глубоко разделение между протестантским севером и католическим югом, продолжавшим смотреть на Вену как на свою настоящую столицу в отличие от Берлина. И идеал Гёте о нации, посвятившей себя культуре и духу был жив и пропагандировался такими литературными именами как Фонтане, Теодор Шторм, Вильгельм Раабе и особенно швабом Эдуардом Морике, которого Стефан Георг и братья Штауффенберги ценили почти наравне с Герденлином.
Для внешних наблюдателей, так же как и для самих немцев, единое самосознание и национальная идентичность оставалась вещью трудноуловимой и ускользающей. По результатам франко-прусской войны было легко представить Германию в каске с остриём cверху, но развитие на юге происходило в противоположную сторону от этого образа. Пока Бисмарк занимался войной на севере, Людвиг II, король Баварии, поддерживал искусства. Представляемый как дурачок, и, возможно, душевнобольной, Людвиг, несмотря на это, с великим энтузиазмом поддерживал Гётевский идеал нации, посвятившей себя культуре и искусству. Пока Пруссия обустраивала себя сталеплавильными заводами и фабриками по производству вооружений, Бавария расцветала своими сказочными замками и волшебными гротами, и главным храмом высокой Kultur в Байрайте. Под патронажем баварского короля, Kultur стала, по праву, официальной государственной религией, вагнеровские оперы получили статус религиозных праздников и Байрайт стал центром паломничества. В то время было нередкостью для образованных европейцев называть себя вагнеровцами, точно также, как их далёкие предки называли себя христианами. Kultur стал верой. Во Франции это приняло форму l'art pour l'art, искусство ради искусства, но главной фокусирующей точкой всего этого был Вагнер и Байрайт. И не смотря на вагнеровский собственный панарианистическое направление, его искусство рассматривалось в то время не как воплощение германского величия, а как выражение культуры и духовности.
Рассматривая контрастирующие ценности Пруссии и Баварии, вопрос:-"Что значит быть настоящим германцем?",-оставался открытым. Что выражало собой более аккуратно образ "настоящей Германии"? Был это материальный прогресс постоянно возрастающей индустриализации Пруссии, с её культом железа и крови, стратегически организованной железнодорожной системой, с её артиллерией по последнему слову техники и великолепной и эффективной военной машиной? Или это была духовная и культурная Мекка Баварии с её строгим культом религиозно-эстетического восторга, её одержимостью духом, её провозглашении в искусстве священного и сверхестественного начала? Ни сторонние наблюдатели, ни сами немцы не были уверены, и даже таинственная смерть Людвига, возможно от рук агентов Бисмарка, не помогла разрешить эту дилемму.
Это правда, что музыка Вагнера, с таким жаром поддерживаемая Людвигом, содержала в себе многие элементы, позже включённые в идеи Гитлера и национал-социализма. Но Людвиг не мог себе представить эти идеи будут переведены в политику, как и сам Вагнер, не смотря на его пан-арийство. Конечно, это не поможет ему быть посмертно обвиненным в грехах, как и философу Фридриху Ницше. Хотя Ницше тоже отвергал политику, особенно в такой форме как национализм. Ницшеанский "сверхчеловек" вряд ли был политической фигурой, и превращения и трансформации, представленные с его помощью, были в области духа и самоосознания, а не в области политических институтов и географических пределов. Для Ницше, как и для Гёте, превращение имело важнейшее значение, но ницшеанская концепция превращения, как и у Гёте, не имела ничего общего с бюрократией или механизмами гегельянского государства.